14:20
Везу тебя как ребенка на руках: «Знаешь… – говорю – А у меня никогда не было ребенка… Даже младших братиков и сестричек не было… Племянники только… Но это не то – за них родители беспокоятся, я так… Поиграть прихожу… и кошечек или собачек у меня тоже никогда не было… А сейчас вот ты есть…». А ты, маленький – скулишь, бесишься и плачешь. А потом начинаешь доверять, как никто другой – спишь у меня на коленях, да на груди, ворочаешься, трясет нас в дороге, а я боюсь даже пальцем пошевелить. дышать даже боюсь, и не шевелю и не дышу, чтобы ты, мой маленький,
спал, чтобы тебя не потревожить… И сама засыпаю – дорога-то длинная…
А потом ты скакал как сумасшедший у меня в квартире и на площадке возле дома – «дорвался до свободы!». смеялась я. и рядом бегала, и тоже будто с ума сошла!
Маленький мой, ты еще не отучился грызть все, но уже так привык облизывать мне шею, руки, плечи… привык спать, когда я сплю…
А потом я отвезла тебя к тетке в деревню, потому что мне еще странствовать, а тебе нужен дом. И ты скулил на цепи, когда видел меня, а я курила и тоже скулила, только про себя. И хотелось взять тебя на руки, или с поводка
спустить, и пусть бы ты искусал мне ноги и руки – «Пусть!» – «НЕЛЬЗЯ! Нельзя… Нельзя!» – говорила я себе, потому что мне еще странствовать.
А иногда я подумывала остаться из-за тебя. Но тебе так было бы ужасно – словно в клетке, и мне было бы тошно и невыносимо.
А потом мы с тобой прощались… Ты даже не скулил, мы просто сидели и смотрели друг на друга. не смея прикоснуться. моргнуть, не смея ничего говорить. и ты все понимал, знаю, что ты все понимал. И чтобы не говорили великие дядечки ученые, в твоих глазах была тоска. Именно она и была. но ты даже не скулил – маленький ты и беззащитный, а уже опекал…
И я плакала, когда уезжала… А подойти было все это противное НЕЛЬЗЯ!
… Знаю теперь, почему я не влюбляюсь… потому что это всегда больно. Чъе-то сердце остается в тебе, а кусок твоего в чъем-то. и не выкинуть чужое, ни восполнить свое – и болит.
А сейчас я тоже плачу, маленький…
Скоро приеду, ты только не узнай меня… прошу, не узнай…
спал, чтобы тебя не потревожить… И сама засыпаю – дорога-то длинная…
А потом ты скакал как сумасшедший у меня в квартире и на площадке возле дома – «дорвался до свободы!». смеялась я. и рядом бегала, и тоже будто с ума сошла!
Маленький мой, ты еще не отучился грызть все, но уже так привык облизывать мне шею, руки, плечи… привык спать, когда я сплю…
А потом я отвезла тебя к тетке в деревню, потому что мне еще странствовать, а тебе нужен дом. И ты скулил на цепи, когда видел меня, а я курила и тоже скулила, только про себя. И хотелось взять тебя на руки, или с поводка
спустить, и пусть бы ты искусал мне ноги и руки – «Пусть!» – «НЕЛЬЗЯ! Нельзя… Нельзя!» – говорила я себе, потому что мне еще странствовать.
А иногда я подумывала остаться из-за тебя. Но тебе так было бы ужасно – словно в клетке, и мне было бы тошно и невыносимо.
А потом мы с тобой прощались… Ты даже не скулил, мы просто сидели и смотрели друг на друга. не смея прикоснуться. моргнуть, не смея ничего говорить. и ты все понимал, знаю, что ты все понимал. И чтобы не говорили великие дядечки ученые, в твоих глазах была тоска. Именно она и была. но ты даже не скулил – маленький ты и беззащитный, а уже опекал…
И я плакала, когда уезжала… А подойти было все это противное НЕЛЬЗЯ!
… Знаю теперь, почему я не влюбляюсь… потому что это всегда больно. Чъе-то сердце остается в тебе, а кусок твоего в чъем-то. и не выкинуть чужое, ни восполнить свое – и болит.
А сейчас я тоже плачу, маленький…
Скоро приеду, ты только не узнай меня… прошу, не узнай…
